Описание
В отличие от Псалмов (хвалений Бога), с самого начала существования русской поэзии бывших в абсолютном центре ее внимания, апокалипсис (предвестие второго пришествия) появляется в ней значительно реже, и эти появления носят волнообразный характер, с необходимыми пиками и затуханиями. Если интерес к переложениям псалмов, как убедительно показала Л. Луцевич [Луцевич 2002; 2009], можно найти в творчестве многих отечественных авторов XVIII—XX вв., причем чаще всего в самом прямом виде — стихотворных переложений, то апокалипсис в стихах обычно только упоминается, реже — цитируется, причем не всегда — в прямом значении (вспомним, например, не имеющий никакого отношения к Писанию «Мой Апокалипсис» Н. Языкова).
Кроме вполне понятных идеологических и психологических причин, у этого есть и формальная: это достаточно протяженный (по сравнению с псалмами) текст, к тому же чрезвычайно сложный, нелинейный по логике и при этом не вполне прозрачный по семантике. И здесь — как впрочем и во многих других областях нашей словесности — пионером оказывается Василий Андреевич Жуковский, решивший вложить слова Откровения в уста героя своей последней поэмы «Странствующий жид», созданной в 1851 г. по сути дела параллельно с работой великого поэта над прозаическим переводом самого Апокалипсиса в рамках его переложения Нового завета.
По утверждению комментатора полного собрания сочинений Жуковского свящ. Д. Долгушина, это «стихотворное, почти буквальное (820 стихов) переложение книги Откровения святого Иоанна Богослова» [Долгушин, с. 609], существующее в трех версиях: первой, полной, как раз и охарактеризованной современным комментатором, второй, значительно сокращенной, и третьей, вошедшей в окончательный текст поэмы и представляющей собой по сути дела сокращенный пересказ библейского текста.
